giving a characteristically short shrift to a psychosomatic view of his old friend
18 May
Последнее чувство, которое я испытываю, это творческое рвение. Но тем не менее, я говорю, да еще и в случайную рифму, что и стремлюсь починить, а то есть, развинтить совсем. Принцип де-контроля и невмешательства. Эта игра - самая сложная из адаптированных в реальности: и надо же, какими метафорами я пользуюсь теперь.

три вещательных точки

Я нашел планету. Вокруг нее вращается луна королевских размеров. Возможно, я смогу устроить отпуск там.
0
8 May

Выбор двигателей, что я видела как отсутствие особенной интенциональности. Но теперь наизнанку очевидно: он продуман настолько, какой раз у меня заново текут слезы - восемь? До ужаса точечное действие, по какой-то шкале. А сколько требуется для хорошей криминальной драмы? Нуар-композитор, и в чем я абсолютно уверена - где-то обязательно записан герой-пастор, возможно алкоголик, который не имеет значения.

0
2 May
Каждый раз, когда либретто подходили к концу, на меня набрасывалась жуткая тоска. Как будто все реверансы в мире вдруг очеловечились, направленные на меня, и ударяли по глазам настырными оттопыренными платьями. Уж лучше погибнуть от гильотины, чем когда-нибудь завершать чтение - я не ухожу, в полном знании, из-под солнечного зонтика в день, когда август расссорился с облаками. Нарочно сделать вид, что ты забыл старого друга с чужой жизнью, который c неизбежной небрежностью протягивал тебе тарелку - порцию булочек с изюмом. Видимо, его забавляло, что, пока я с отвращением вытаскиваю из булочек изюм, мне трудно придумывать мотивы и искать несоответствия. Да, меня забавляло, когда бурлескные пьесы потаенно указывали на главную сволочь; еще потому, что я всегда узнавал это не позже, чем в третьем акте. Жаль, что они будто все давно закончились. Я посвящаю им мой неловкий трагизм.

Мой отец был тем еще персонажем. Он работал в розовой барочной библиотеке и не придавал этому никакого значения, скорее - скромно верил и записывать результаты этой веры бог весть куда. Он постоянно врал о том, что молится за меня. Наверное, в его единственных молитвах фигурировала только просьба о том, чтобы я изменил, наконец, свое имя. Кажется, он все еще был без сознания в тот день, когда я, или этот осколок античности, приземлился в его руки, заливая их прилично недовольными слезами: в детстве я испытывал настоящую любовь к занавескам и, видимо, с одной из них меня развели.

Я не знаю, откуда оно взялось у меня. Мамочке нравилось отбирать мистерии для вечернего чтения - конечно, они не могли внимать эзотерическим позывам, и лишали ее способности внимать, и понимать мои.

Да, моей путеводной звездой становилось имя. Кажется, раз или два я обматывался плотной шторой и размышлял о том, есть ли у животных душа. А если нет, то становятся ли они привидениями после смерти?
Он же винил мое имя в том, что я не внимал его молитвам - получалась жуткая глупость. Я научился думать об отце беззлобно, но по-прежнему не внимал его молитвам. Может, мое имя действительно стало иметь с этим дело.

Чтение должно было привести меня к правде, которую мне очень хотелось. Я не мог поверить в настырную любознательность, которая выглядела совсем фантомно, когда я примерял ее на свою семью; она выглядела как жакет, который слишком велик, а моя миниатюрная мамочка беспомощно теребит рукава изнутри. А главное, я полагался на чтение в поиске моего собирательного друга. Разве, если я буду шептать разные комбинации букв, он не пойдет на их шелест? Он, может быть, потерялся в страницах. Можно сказать, что я не горел желанием наконец обзавестись хотя бы одним полезным знакомством. Я хотел увидеть, как выглядит змея, кусающая себя за хвост, мельница с отломанной лопастью. Здесь, их небрежные имена казались мне лишенными вдохновенного позыва, который каждое первое ноября возвращал меня к убитой за летней кухней свинье и заставлял опасаться выглядывать в окно (кажется, свиные привидения не должны выглядеть хорошо).

Я решил познакомиться с античной философией.
0
10 April
- Здесь не холодно, - она покачнулась вперед и судорожный вздох стер с ее лица улыбку. Но голос был спокоен. Даже чересчур спокоен. Она наверняка знала, как устроены весенние месяцы, хотя ей оставалось только полагать, какое значение я придаю их тянущему свойству транзиторности и…
- Выбирай слова.

Ах да.

Я представляю, как легонько касаюсь подола ее простенькой грубой юбки, предположим, заметив темное пятно - очевидно, дороги из гравия. Снег уже растаял, и пятно совсем сухое. Это совсем не было подозрительным, в отличие от сомнений в том, что ей бы понравилось такое развитие событий: правда, я не слишком уверена, какое из предложенных смутило бы ее больше. Это не будет громким. У нее чересчур светлые глаза - и я не помню их цвет. Наверное, это какая-то особенная метка, ассимилирующее восторженную рассеянность: хочешь заглянуть за раскрашенный ободок, словно это - Уилтонский диптих, а ты - всего лишь энтузиаст. Может, голубой, как одежды одиннадцати ангелов?

- Я обязательно придумаю что-то, рассудишь? После того, как адрес этого букиниста наконец окажется в моем кармане.

- Какой это архитектурный стиль? Я сомневаюсь, что это клише оправданно живо.
- О, эти вопросы невозможны!..

Я не могла даже предположить, сквозь привычную призму (пора заменить эту геометрическую фигуру) неуверенности, что Собор Святого Марка построен в одиннадцатом веке. Одиннадцать, понимаешь?
Интересно, что это число повторилось. Например, завтра, оно грозится опоясать меня предательским апрельским похолоданием. И это - спустя одну неделю после того, как я отчаянно барахталась в холодных внутренностях вины, потому что мне следовало прогнать тебя.

Я могу рассказать тебе о камне, где я коротала время до самых волнительных глав аудиокниги, чтобы никто ни за что не вмешался в ход повествования. Единоличность рассказчика, неплавно переходящая в монолитную монорелигию. Твои глаза бы лучились добротой, которая утопила бы меня в стыде насмерть.

Неприятные просьбы, противоречащие природной дипломатичности. В конце концов, только одна ночь на чертовой парковке в центральном квартале, что может произойти? Ты укоряешь меня в моей нелюбви уверяться. Иногда я думаю, что пришлось бы мне по неосторожности не заказать билет на электричку в Р. заранее, ты оказалась бы достаточно своевольной, чтобы уехать в одиночестве, только, почему-то, на восток. (Мне хотелось задать тебе вопрос, и названия городов, которые он включал в себя, звучали очень громко, а я сбивчиво советовала их опускать направо и налево). Вряд ли я проведу тебя домой - я терзаюсь самолюбием и неоднозначностью незнания. Ты, скорее, вернешься ко мне вместе с исповедью городу, который разучился меня привлекать еще той старой весной цвета польской сирени, два года назад. Я не приносила тебя в дом. Оттолкнувшись от одной створки белых ворот, я припаду к другим скорее, чем эта мысль достигнет какого-нибудь эквилибрического положения.

Может, я стала бы объяснять тебе свои слова.

Я падаю у окна, теряя руки в самом центре управления. Нельзя отпустить тебя для свободных и долгих прогулок там, в городе Р. и в собственном душе - в конце концов, те пять шагов от водопроводного крана до конца ряда цветастой плитки тоже значат пространство, где можно поселиться. Ты не поднимаешься для того, чтобы дернуть оконную ручку, сидишь спокойно, смиренно и из возможных альтернативных выходов: ты не станешь спасаться. Я подползаю к твоим коленкам, припадая губами к руке, той свободной, что не держишь у вибрирующего горла.
- Тебе и вправду больше не нужна песня, - ее голос слаб, ее веки - полузакрыты. Ее волосы еще светлее глаз. Они почти бежевого цвета.

Впервые, я не отдернулась от огня. Я хотела узнать, как горит миндаль ее волос, как рассыпаются локоны, как струится грациозное пламя и румянится цвет, исперщенный каштановыми пятнами, смутно тягучими, вернее там, где я проступаю в ней в моменты Жути. Указательный палец вытянулся вперед, оголяя кость, повторяя движение бумаги.

Маленький рынок в бывшей остготской столице. Камни напоминают чужие щеки, по-зимнему шероховатые и белые, будто оперенье снежной совы. Летом там, на площадях, танцуют новые люди, и, поверь мне, звонче стучат каблуки из новых материалов. Но по-прежнему и, кажется, совсем географически, ряды улочек олицетворяют что-то совсем отличное от туманной пустоши, где я живу. Здесь не намного ярче, но чего стоит только то, как полны легкие брызги фонтана, так игривы и так радостно путаются в складках плаща. Их также приятно находить там затем и, подобно домашней росе, смешивать с негустым светом электрической лампы - как плохую лессировку.

Я бесцеремонно влетаю в вестибюль маленького комплекса апартаментов, но прямо там, сейчас же, происходит чужое торжество, высыпавшееся из зала для конфереций. Я не берусь вглядываться в предпосылки, пятясь назад, в свои мысли, обхватывающие весь остальной солнечный город так, будто всерьез намереваются использовать его как контектуальный сувенир. Помимо этого неприветливого холла. В кармане, кажется, затерялся давно нужный мне анатомический справочник - я взяла его, несмотря на то, что мой вопрос скорее сформулирован для растерянных многоразовых повторений в неотведенных анкетах. Возможно, там меня заблокируют за чувствительные материалы и я раскатаю мой вопрос, как слоеное тесто, вылеплю неловкую фигурку, прекрасно зная о том, что она не удержится. Я вернусь оттуда, и допишу тебе о собственных интересных свойствах.
0
6 April
Я угасаю, а это еще страшнее. Это - больше не вдумчивое чтиво. Это ангстовая хроника, это маятник с нагаром, раздувающий пепел. Я боюсь, что скоро во мне не останется ни одного слова, поэтому, перед этим, я напечатаю здесь несколько, чтобы мы с вами могли отслежить эту нелепую часть моей жизни. Я знаю, что не умираю - не слишком хотелось бы. Или..? Нет, пожалуй, мне только очень плохо находиться в себе. Мне сложно пере-думывать, сотни, тысячи раз представлять, обеззараживать, затем снова бросаться лицом в отвратную гору утилизированных салфеток. Мне отвратительно утомлять этим себя. И людей, моя любовь к которым - привилегия. Или, это мантра, а я, на самом деле, совсем не умею разделять себя на уравновешенные кусочки. Их любовь ко мне - священна, раз боги не умеет говорить с нами за пределами наших голов. Я знаю об этом, об этой ценной любви, но забываю - за считанные часы мое хитрое сознание перекраивает, подминает под себя утешительные реплики, повторенные и переведенные, оформленные уникально, но уже начинающие утомлять тебя, пишущий. Это его эгоизм? Или просто, новая особенность, какое-то приобретенное приспособление, которое я скорее нареку мутацией и отсеку огромным абстрактным топором? Мне не хочется слушать себя: я не испускаю ничего нового. Но и старое - паразиты, сплошные варвары, внезапно вернувшиеся на оставленную кроткую землю, где уже начали колоситься радостные злаки. Я не хочу думать. Я хочу снять протез, улечься спать и знать об огромной массе -количестве пространства впереди - пространства чистого, самородного, абсолютного и пустого времени, где я буду, наконец, наедине без себя.

Они снова, они снова делают это - непрекращаемое вращение. Мне лучше не появляться на глаза вам, пишущим, пока они все еще здесь, и их хаотичные колебания заметны сквозь призму моих глаз. А я, к сожалению, не абсолютный эталон. Вы, пишущий, останетесь без меня в хорошем расположении духа, вы уйдете выдохнув.

Но я могу попросить: помогите. Помогите мне быть здесь. Помогите - с постройкой моста в шестое марта.
0
5 April
I'd rather be lucky than good.
Я наберусь смелости и стану хорошим.
0
4 April
Название книги. (Это не название книги)
Это не романский замок. Правильные цилиндры исцарапаны безжалостным рисунком нервюра, арки сломаны, будто в плечах - изгибаются, не попадая в последнюю ноту. Паутина, согласитесь, чересчур нелепо обвивала бы массивные столбы - я считаю, что конструкционное решение явилось правильным: в ретроспективе и там, где напечатано то, что будет сказано после. Здесь сумрачно, несмотря на то, что мы с Вами на Севере. Об этом нас предупреждала даже пустая, пыльная выемка кашпо.
В замке нет роз - только за пределами его стен, робкими разномастными пятнами -последная, неоднозначно, жизнь. Несколько эдельвейсов. И пушистый красный тюльпан. Когда-то здесь гулял только зимний свет, любовно поглаживал седые от инея камни клумб - зимой они выглядят еще живее, обласканные им, чем теперь, в окружении этих требовательных, будто случайно окрепших в одной из деревень неподалеку бойцов. Сражение за сражением, пусть и никто не звал их сюда, пусть отсутствуют и союзы - и на смену щедрой белизне приходит щелочной прибой желтого солнца. И теперь, мы тоже ходим по еле заметным из-под наглого травяного ковра камням. В тылу фронта, мы вышли из замка.

Меня тошнит от страха. Но ровно тем же образом, что от приторного спокойствия. Я, здесь, на несколько веков старше, протаскиваю свой фолковый вектор, и под тяжестью стрелки рушится подобранный жанр, позаимствованный у слова "свобода". Я обнимаю на прощание полусвет (он выпрыгивает из рук подобно мячику, оседая на западной стене после полудня - очевидно, это самое обидное расставание), северное небо, калифорнийские песни - все это оставлено по пути туда, в новый репертуар готического квартала. Скорее всего, я еще увижусь с северным небом - да, осталось лишь уточнить банковские реквизиты, но вдруг моя случайная тоска, моя заимствованная фрустрация, она сможет наполнить огромный бассейн, это море, с отражением северного неба, где они смешаются, а я самовольно останусь там, на берегу, с безумными глазами наблюдая этот страстный, отчаянный танец без вербального наименования? Зато там, на песчаной пустоши, у меня совершенно точно останется инструмент для извлечения самых неуловимых посланий неба, моря, и всей чертовщины, что я когда-либо встречу. Ты пойдешь со мной. Нефтяные танкеры замирают в порту.
0
27 February
Gaugin, that petty anti-artist, posits in his intimately insular memoir Noa Noa, or, more rightly, he renders it, a highest veneration - the woman's capability to 'bear the world". This eloquent conquest of the realm of egregious sensuousness and retracing it back, to regain advantage, resonates with a certain kind of still inaccessible for my close examination feeling, which issues from each of the four corners of my room and especially my bed, as they naturally have some symmetry to share. I love to think that we conceive the beyond. We go dark, we learn as much as we claim the right for possessing it.

We are also away from mere falling into the decorum of innate subjectivity. There's more completion to it, which comes, in places, from righteousness, doing away with the act of dividing illusion by insecurity and is, in turn, supplemented by the infinity of connotation.
0
26 January
“I returned, and saw under the sun, that the race is not to the swift, nor the battle to the strong, neither yet bread to the wise, nor yet riches to men of understanding, nor yet favour to men of skill; but time and chance happeneth to them all.”
0
24 January
Шартрез возвращается в ту каморку с чисто выбеленными стенами, чтобы перекрасить их в головокружительный зеленый. Как и в неучтенный день, когда последовавший дрейф на плоту был признан только ничтожной попыткой обратиться в поспешность. Постой, сколько еще понадобится сильных метафор? А Лондонских улиц? Подумаешь, статистические оплошности, нестертые с желтой и зеленой бумаги буквы, больше напоминающие частокол, самоуверенные цитаты, к которым уже не обратишься в случае нужды, - какой толк от подсчетов погрешностей, когда это поражение - самое сладкое поражение и, поразительно, честное тоже?
0
20 December
It's on the radar.
Well-well-well, my glorious December, let's dispense with the formalities and come straight to the point: each syllable enunciated, strongly emphasized, yet not initiating a sober programmed crescendo.
As you may very well imagine, much has been going on: fluxing and re-fluxing, crisscrossing. In the end, each and every of us travels the same distance: traversing it in a comfortable carriage, burrowing their way underneath the barbwired fence, rocking back and forth in a roller-coaster. Here is being drawn another demarcation line - a very fine one indeed, if you ask me.
See, I lost 10 out of 12 hands of cards to resentment, conceit, anger and boredom. A crisis of something or other, of conscience - or confidence - anyway, quite as much as needed to cross Holland road, my PNR metaphor. There, October closed in above my head, a tame joyless fair at an end. I waged a suburban war. I'm surely not alone in wondering what happened on the battlefields then, and in being amazed at the kaleidoscopic nature of some events. A circle this time - and not merely a roundabout way, - it was nothing, if not true.
Softly pierced by the Christmas tree needles, I poise, absently caressing my hand - to reestablish, once more, the appeal of it. I would sink my teeth into what's, perhaps, has been bestowed upon me by the inferno itself: I rejoice in my knowing that i'm forgiven, by myself, too. And, brimming over with most ardent affection, with healthy commitment and nonchalant joy, I emerge from less than nothing to belong within 2017 in some few hours, to make one new loop around the sun, as ever curling back towards myself. May shy, yet diligent luck simply be with us in there, and till kingdom come.

new year resolutions
0
29 November
For mark you, P, beauty alone is both divine and visible; and so it is the sense way, the artist's way, little P, to the spirit. But, now tell me, do you believe that such a man can ever attain wisdom and true manly worth, for whom the path to the spirit must lead through the senses? Or do you rather think - for I leave the point to you - that it is a path of perilous sweetness, a way of transgression, and must surely lead him who walks in it astray? For you know that we poets cannot walk the way of beauty without Eros as our companion and guide. We may be heroic after our fashion, disciplined warriors of our craft, yet are we all the women, for we exult in passion, and love is still our desire-our craving and our shame. And from this you will perceive that we poets can be neither wise nor worthy citizens. We must needs be wanton, must needs rove at large in the realm of feeling. Our magisterial style is all folly and pretence, our
honourable repute a farce, the crowd's belief in us is merely laughable. And to teach youth, or the populace, by means of art is a dangerous practice and ought to be forbidden. For what good can an artist be as a teacher, when from his birth up he is headed direct for the pit? We may want to shun it and attain to honour in the world; but however we turn, it draws us still. So, then, since knowledge might destroy us, we will have none of it. For knowledge, P, does not make him who possesses it dignified or austere. Knowledge is all-knowing, understanding, forgiving; it takes up no position, sets no store by form. It has compassion with the abyss-it is the abyss. So we reject it, firmly, and henceforward our concern shall be with beauty only. And by beauty we mean simplicity, largeness, and renewed severity of discipline; we mean a return to detachment and to form. But detachment, P, and preoccupation with form lead to intoxication and desire, they may lead the noblest among us to frightful emotional excesses, which his own stern cult of the beautiful would make him the first to condemn. So they too, they too, lead to the bottomless pit. Yes, they lead us thither, I say, us who are poets-who by our natures are prone not to excellence but to excess.
0
"Дана Тайна, тайна как сущность и сущность как тайна". Но поэт, в отличие от философа, не может заниматься сущностью, вовсе лишенной предикатов. Зато он может говорить на самых авторитетных языках планеты - детском, народном, метафизическом.

0
На кухне уже почти не своего дома, там, где эта маленькая личная трагедия растворится в чашке имбирного чая, я свешу мою Ностальгию со шкафа за ноги, чтобы ей застелило глаза и затопило уши. Я счастлива разрешиться, рассчитаться и откланяться. Пойти и вычленить из череды претензионных желаний маленькое облачко, из которого мы вылепим мое новое сердце - и вскоре я снова смогу писать.

0
25 October
Живу как-то, повиснув на перилах лестницы у рассыпающегося моста или прислонив бедро к теплящемуся под подоконником чугуну: я видела здоровую любовь в своих старых снах, в новых - только гулкое, отсыревшее, ревностное кино. Ты потрясающе красива в выставочном зале моего бедного лба, ты - синкретизм старой тайны и новой ясности, которую я обрету через каких-то часов 48.
0